Книга сына!

Сын вышел на трудную литературную дорогу. Горжусь и рекомендую. Вещь получилась достойная.
https://litmarket.ru/sergey-evtushenko-p1997?fbclid=IwAR1hgIGpFt10Jz4iPT05HS_Z9wI2Nfs1srM3DkVP9goPuuQZy768TchGrmI
К слову, неплохой новый книжный ресурс. Там и мои книги есть. Пока не все, но скоро будут все.

Лицо нации

Лицо нации
Вторая половина девяностых, город Ростов-на-Дону. Несколько лет, как развалилась великая страна, и теперь каждый выживает на её обломках сам по себе. Я рисую карикатуры на злободневные темы, множу их на ксероксе и рассылаю по всем доступным газетам. Начиная от центральных и заканчивая самыми отдалёнными. От Калининграда до Южно-Сахалинска. На карикатуры – мода. Их публикуют «Известия», «Литературная газета», «Советская Россия», «Труд», десятки других газет. В ответ шлют по почте гонорары. Поэтому я хожу на почту каждый день, меня там хорошо знают и знают, за что я получаю деньги.
Как-то на несколько дней у меня зависает гениальный поэт, бард и мой хороший друг Геннадий Жуков. Мы пьём три дня, а на четвёртый решаем последний раз похмелиться и на этом завязать. Денег уже нет, поэтому идём в ближайшее кафе «Анюта». Хозяин кафе - большой любитель фантастики. Однажды в местной газете он прочёл мой рассказ «Бег петуха», проникся, и открыл мне кредит.
В кафе мы выпиваем по сто коньяка, закусываем лимоном и выходим на крыльцо покурить. Рожи у нас, надо признаться, те ещё. Мимо идёт пожилая начальница почты, назовём её Надежда Дмитриевна. Видит нас, останавливается, смотрит.
- Здравствуйте, Надежда Дмитриевна, - говорю я.
- Как вам не стыдно, Алексей Анатольевич, - отвечает Надежда Дмитриевна. – Вы же лицо нации! И стоите тут в таком непотребном виде…
Осуждающе качает головой, уходит.
Я машинально провожу ладонью по небритому подбородку. Н-да…
- Погоди... - произносит Генка Жуков с некоторой обидой и растерянностью. – Это я лицо нации!
Но Надежда Дмитриевна уже далеко и не слышит.
- Пошли, Гена, - кладу я другу руку на плечо.
Мы возвращаемся в кафе и заказываем ещё по пятьдесят коньяка. Два помятых лица нации бывшей великой страны.Лицо нации

Новая книга!

На сайте Эксмо появилась моя новая книга, хотя фактически она ещё не вышла. Но уже можно сделать предзаказ, почитать аннотацию, начало и запомнить обложку, дабы не ошибиться в магазине, когда книга выйдет (после Нового года)
https://eksmo.ru/book/vse-nebesa-zemli-ITD1047372/

Стрельба по солдатикам

Мой домСолдатиков мы лепили из пластилина. Это были весьма условные солдаты не менее условной вражеской армии. В условной форме, с условными автоматами и винтовками в руках. Они были даже без касок. Да что там каски, у них вообще не было никаких головных уборов на условных головах!
А зачем, если вскоре они будут расстреляны, и от них останутся только изуродованные пулями куски пластилиновых тел? Время зря тратить.
Пули, в отличие от солдатиков, были настоящие.
Свинцовые пули калибром 5,6 мм, посланные из пятизарядной винтовки ТОЗ-17. Сколько себя помню, она всегда хранилась в доме, и я знал, где лежат патроны.
Патроны отец никогда не считал. Зачем? Если истрачу, значит, так надо. Благо, с оружием мы, дети советских офицеров умели обращаться с ранних лет.
Поэтому иногда я позволял себе развлечься. Дело было в Кушке, самой южной точке СССР, где мы жили в большой четырёхкомнатной квартире двухэтажного кирпичного дома. Одна их комнат – узкая и длинная – была моей.
Мы с друзьями лепили солдатиков, ставили их к деревянному плинтусу, отходили в другой конец комнаты и открывали огонь с колена. Без фанатизма, по паре выстрелов на брата. Потом считали убитых, тщательно проветривали комнату от запаха сгоревшего пороха, чистили винтовку и замазывали дыры в плинтусе всё тем же пластилином, стараясь точно попасть в цвет крашеного дерева.
Я прожил в этой комнате четыре с половиной года. Когда, после десятого класса, уезжал из Кушки поступать в институт, часть плинтуса шириной сантиметров сорок была полностью вылеплена из пластилина. Да так умело, что отличить её от деревянной части было очень трудно. Разве что на ощупь, но кто и зачем станет щупать плинтус? Не знаю, к чему я рассказал эту историю. В ней нет ничего особенного. Но, если вам когда-нибудь доведётся стрелять по пластилиновым солдатикам, поставив их к деревянному плинтусу, вы будете знать, что делать потом.
На снимке: наш дом в Кушке.

Внимание, обман!

На своей странице в ФБ редактор Евгений Константинов продолжает заманивать новых авторов в издательство "Цетрполиграф" и серию фантастики "Наши там". Везде говорю, скажу и здесь. Дорогие коллеги, не верьте посулам и подписанным договорам. Вам не заплатят за ваши труды в Центрполиграфе ни копейки. Лично я и многие мои товарищи глубоко сожалеем, что отдали в своё время рукописи в серию "Наши там" и лично Константинову. Не повторяйте нашей ошибки. Повторяю, вам не заплатят, как не заплатили мне, Игорь Шенгальц , Дмитрий Самохин , Вячеслав Шалыгин и всем остальным, кто имел "счастье" связаться с "Центрполиграф". Хотя я не исключаю, что кому-то понравилось - бесплатная публикация тоже публикация, пусть и твои деньги украли.

Новая книга!

"Все побежали и я побежал" (с). Начинаю выкладывать на Автортудей новую книгу, которая нигде раньше не публиковалась. Фэнтези с элементами сказки. Книга должна выйти и на бумаге, об этом сообщу дополнительно, когда придёт срок. Книга рассчитана в основном на детей старшего школьного возраста и подростков, но, надеюсь, понравится и взрослым. Обложка самодельная, строго не судите, профессиональная пока в работе.
https://author.today/work/49435?fbclid=IwAR1Wnfh0ywZhYYcodkPbKvriN_egIevZuI1Q6YTGt4jAGKIPdTkGD6y-kCQ

Нищий

Он сидел в подземном переходе на пересечении Будённовского проспекта и улицы Большой Садовой (бывшая Энгельса) и просил милостыню. Город Ростов-на-Дону, если кто не догадался. Излом эпохи, когда до конца СССР оставалось совсем немного времени. Он просил милостыню, а я в десятке метров от него рисовал портреты желающих. Пять рублей карандашный портрет. А куда деваться? Нужно кормить семью, а зарплаты у меня в редакции местной газеты, где я тогда числился, не было – только копеечные гонорары. Вот и зарабатывал, чем умел, благо рисовать на архитектурном факультете Львовского политехнического института научили.
Стоять целый день с этюдником в подземном переходе и ждать редких клиентов – то ещё удовольствие. Кто выживал в девяностые, занимаясь чем придётся, меня поймёт. Но семья не голодала, и это было уже хорошо.
Не помню точно, сколько времени я зарабатывал таким образом. Возможно, год или чуть больше. Неважно. Однажды вечером, когда поток пешеходов иссяк, и я уже думал сворачиваться, нищий поднялся со своего места и подошёл ко мне. Был он бородат, всколочен, одет в старую, но чистую одежду. Старше меня лет на десять-пятнадцать. Кислым недельным потом или там перегаром от него не пахло. Нищий, но не бомж.
- Владимир Ильич, - сказал он и пояснил. – Это меня так зовут.
Я назвал своё имя.
- Нарисуешь меня?
- Деньги-то есть? – усмехнулся я. – Пять рублей портрет стоит.
- Деньги, – усмехнулся он в ответ. – Ты, вот, сколько в день имеешь? Рублей тридцать-тридцать пять?
- Примерно так, - согласился я.
- А я – сто сорок-сто пятьдесят. Минимум.
Я онемел.
Он стоял рядом и откровенно любовался произведённым эффектом.
- Да, повторил он. – Сто сорок-сто пятьдесят. По праздникам больше. Давай, рисуй. Заплачу.
Конечно, я его нарисовал. Он забрал портрет, расплатился и ушёл, довольный. Кажется, даже насвистывая.
С тех пор я не подаю нищим.

Пчёлы

У моего родного деда по маме Ивана Ивановича Бухтатова – пасека. С десяток ульев, расположенных посреди обширного, поросшего травой, двора. Между ульями – тропинка, которая упирается в дощатый, самый обычный, деревенский туалет. За туалетом – огород, а за огородом сразу начинается дальневосточная тайга. Забираться одному в тайгу мне не разрешают. Разве что по краешку опушки – так, чтобы между деревьями был виден дедовский дом, а за ним остальные деревенские избы. Но туалет – дело иное. Это такое место, куда люди ходят по одному. Так принято. Особенно люди взрослые, каковым я, несомненно, в свои семь лет уже являюсь.
Но как пойти в туалет, когда вокруг пчёлы?!
Они жужжат, летают в опасной близости от моей головы, роятся над ульями, и я точно знаю, что у каждой из них есть острое беспощадное жало.
Дедушка терпеливо объясняет, что пчела просто так никогда не ужалит. Главное – не махать руками, идти спокойно, как ни в чём не бывало, и не пугать пчёл своим страхом. Можно даже напевать весёлую песенку. Хотя, нет, не нужно песенку. Лучше молча. И быстро.
От объяснений деда становится ещё хуже.
Мне очень хочется писать. Мне очень страшно. И я наотрез отказываюсь идти в туалет в сопровождении настоящих взрослых, потому что это стыдно.
Что делать? Можно, конечно, зайти за угол дома и пописать там. Но это на самый крайний случай, и делать так, вообще-то, не следует. Не говоря уже о том, что люди ходят в туалет не только пописать.
Неожиданный выход находит бабушка Аня. Она берёт старую простыню, накрывает меня ею с головой, делает отметки на уровне глаз. Затем снимает простыню и прорезает ножницами две дырки точно по отметкам.
- Вот, - говорит она. – Теперь никакие пчёлы тебе не страшны, и тропинку ты разглядишь.
Я смотрю на маму и папу. Оба абсолютно серьёзны (через много лет они расскажут, что сдержать смех стоило им невероятного труда).
- Давай, сынок, - говорит мама.
- Давай, - папа одобрительно кивает головой.
- Спасибо, бабушка! – говорю я искренне, набрасываю простыню и, похожий со стороны на маленькое испуганное привидение, спешу по тропинке в туалет.
Не помню, сколько дней я ходил в туалет, накрывшись простынёй. Возможно, три или четыре. В конце концов, мне это надоело, я её снял и попробовал пройти по тропинке между ульев нормально, как все. К несказанному моему торжеству, получилось. С того далёкого лета тысяча девятьсот шестьдесят пятого года я не боюсь пчёл.